Александр Кубышкин (Куб)

Стандартный

Александр (Куб) Кубышкин — харьковский поэт, музыкант, игравший в группе «Тихий уголок». Погиб в августе 2000 года.  В память о нем харьковские музыканты в 2004 году начали запись пластинки трибюта песен Александра. На какое-то время процесс приостановился, но все же, надеюсь будет завершен. Уже записали свои версии Александр Чернецкий, Чиж, Паша Павлов & Группа «Шок», Белые Крылья, С.Кривуля, GRAFfIKA, Сергей «Коча» Кочерга, Одинокий Летчик, По.Ст., Кубышкин-младший.

***

***

В феврале 2009-го, в журнале varr-rrav я встретил версию другого трибюта, авторства Паши Павлова. Цитирую: «Жил в Харькове на Салтовке один хороший человек. Звали его Саша Кубышкин. Играл он в группе Тихий уголок на казо, а однажды ко всеобщему удивлению начал сочинять песни. Потом он женился, и когда родилась дочка, он совсем перестал ходить к друзьям, пьянствовать, бренчать на гитаре и сочинять песни. Однажды он устроился работать на стройку и, быть может, по сей день возводил бы в Харькове типовые многоэтажки, но в один чёрный день зачем–то вышел на плохо укреплённый балкон. Балкон рухнул с большой высоты вместе с Сашей.

Через несколько лет другой харьковчанин — Паша Павлов — записал трибьют песен Куба. Кое–что из этого альбома можно послушать. По–моему, получилось очень неплохо: немного грустно и светло. Вообще-то Паша записал больше кубовских песен, и в альбоме совсем другой порядок. Последняя песня — не Куба, а Кочи. Её традиционно пели в конце харьковских сейшнов вместе с Комиссаром. В мою компиляцию не вошли Барабан и Волк. А в этой компиляции, как мне показалось, я выстроил песни более удачно». п.с. в комментариях его же varr-rrav (Руслан Уралов) текст о всей харьковской компании.

качество файлов заставляет вспомнить «кассетное» прошлое

Паша Павлов & Группа «Шок» — Песни Куба

%d0%bf%d0%b0%d1%88%d0%b0-%d0%bf%d0%b0%d0%b2%d0%bb%d0%be%d0%b2-%d0%b3%d1%80%d1%83%d0%bf%d0%bf%d0%b0-%d1%88%d0%be%d0%ba-%d0%bf%d0%b5%d1%81%d0%bd%d0%b8-%d0%ba%d1%83%d0%b1%d0%b0

1. Километры
2. Мы жили
3. Палыч
4. Ночь
5. Раскопки
6. Лучик
7. Солнце встаёт
8. Стилл Лайф — 2
9. Стекло
10. Вчера
11. Вера-2
12. Здравствуй, сестра
13. Кляча
14. Двенадцать
15. Нужно уходить

скачать тут в папке press here: ▄▄▄▄▄▄▄▄▄

***

незавершенная версия трибюта 2007 года, качеством получше

VA — Трибьют Куба (2007)

va-%d1%82%d1%80%d0%b8%d0%b1%d1%8c%d1%8e%d1%82-%d0%ba%d1%83%d0%b1%d0%b0-2007

Исполнитель: v/a
Альбом: Трибьют Куба
Год выпуска: 2007
Кол-во композиций: 7
Формат: wma
Битрейт: 128 kbps
Треклист:
01 – Вот и всё – Эльза
02 – Сегодня – Разные Люди
03 – Снова дождь – Чиж
04 – Тихий уголок – Одинокий Летчик
05 – На моем диване две гитары – Шок
06 – Я вчера – С. Кривуля
07 – Коты собираются в стаю – Коча

скачать тут в папке press here: ▄▄▄▄▄▄▄▄▄

***

10 марта 2014 г. Дарья Зеленская написала в vecherniy.kharkov.ua

Александр «Куб» Кубышкин был активным участником Харьковского рок-клуба в 1990-е годы. Это было неформальное объединение музыкантов, которые слушали и играли рок-музыку, занимались организацией подпольных концертов и фестивалей. Он играл в группе «Тихий уголок» вместе с Сергеем «Кочей» Кочергой, дружил и выступал со многими известными сегодня музыкантами, тогда еще начинавшими свою карьеру: Сергеем «Чижом» Чиграковым, Александром Чернецким, Пашей Павловым, Борисом Смоляком и др. Все они познакомились и начали играть в Харькове, потом их пути разошлись. Одни отправились в Москву, другие — в Санкт-Петербург, третьи остались в Харькове продолжать рок-движение, в том числе и Александр Кубышкин.

— Это был страшный андеграунд, глухое подполье. О концертах знали только свои — коммунистическая власть не приветствовала рок-движение. Петь что-то непатриотическое, не про партию, Волгу и комсомол, да еще и на английском языке, было табу. Сейчас на сцене разрешено все, можно хоть голым выходить — вопрос только в том, кто кого переплюнет в поведении. Тогда одно лишнее движение или грим на лице, и комиссия от комитета комсомола чуть сознание не теряла. Помню, на открытии первого советского рок-клуба Music People Club в ДК «Юность» в 1990 году как раз и выступал Александр Кубышкин, Борис Смоляк, группа «Дождь». Саша часто играл в клубе, почти каждую неделю. Сольных концертов не давали — клуб-то был один, общие выступления проходили по три-четыре раза в неделю, — рассказывает музыкант и директор Music People Club Михаил Кранин.

— Мы познакомились с Сашей в 1994 году на прощальном концерте «Чижа» — он тогда уезжал в Петербург. Я стоял на входе рок-салона «От винта» — был такой клуб на ул. Мироносицкой, 54, а Саша пришел на концерт в мотоциклетном шлеме. Я его не хотел пускать, а в следующий раз мы уже играли вместе на концерте, — смеется музыкант Виктор Джалилов.

Несчастный случай на работе в августе 2000 года оборвал жизнь Александра Кубышкина на 33 году. Его творчество известно небольшому кругу ценителей музыки, в основном, харьковчанам. Сохранились записи двух альбомов Александра Кубышкина — это «Сказки Верховины» (1991) и «Волк» (1995). В записи первого участвовали Сергей Чиграков (гитара, бэк) и Сергей Кочерга (перкуссия, бэк), второй он записал самостоятельно. Также у друзей-музыкантов сохранились пленки с концертов, записанные на бобины и кассеты. Сегодня все это оцифровано и выложено в свободном доступе в интернете.

Два альбома Кубышкина и 14 кавер-версий на его песни вошли в специальный трибьют-диск, презентация которого также прошла на концерте. Инициатором выпуска альбома стала вдова Александра, Ирина Кубышкина, и харьковские рок-музыканты. Они предложила друзьям-коллегам Александра Кубышкина выбрать одну песню из его репертуара и записать на нее кавер.

Среди записавшихся в трибьюте — Сергей Чиграков («Чиж и Со»), Александр Чернецкий («Разные люди»), Павел Павлов («Шок»), Сергей Кривуля («Отдел Кадров»), Дмитрий Смирнов («Белые Крылья»), Евгений Варва («Ку-Ку»), Сергей Кочерга («Тихий Уголок»), Игорь Бычков («Алоэ»), Виктор Джалилов («Одинокий лётчик»), а также группы «Ботаника», «По. Ст.», «Живот» и «GRAFFIKA». Песню «Верховина», которая значится на диске под номером 14, музыканты записали совместно. Шуточная композиция про «яблочную водку» была популярна в 1990-е годы. На трибьюте она записана в исполнении Сергея Чигракова, Александра Чернецкого, Павла Павлова и Владислава Кубышкина (сына Александра Кубышкина).

— Саша при жизни не успел собрать группу, хотя очень хотел, не успел записать в электронном варианте свои песни, да и времена тогда были тяжелыми — не до музыки, мы просто пытались выжить и прокормить семью, — вспоминает Ирина Кубышкина. Когда Саши не стало, родилась идея выпустить трибьют-альбом. Музыканты записывались на студиях в Москве, Санкт-Петербурге и Харькове. Потом стал вопрос, где, как и на какие деньги издать диск — вечные кризисы, поэтому процесс растянулся на столько лет. Альбом вышел в Москве в количестве 500 штук, потом его переправляли в Харьков, где отдельно был разработан дизайн обложки и издан буклет с фотографиями и воспоминаниями музыкантов. К слову, еще один диск с песнями Александра Кубышкина записал Павел Павлов. Их вышло всего 11 штук — они стали дополнением к официальному релизу и достались в подарок первым покупателям трибьют-альбома.

VA — Александр [Куб] Кубышкин (Трибьют) — (2012)

812b8ae3874ab8eaa1c4e2791099baf6

01. Тихий уголок — GRAFFIKA
02. Still Life — Паша Павлов («Шок»)
03. Я вчера — Сергей Кривуля («Отдел Кадров»)
04. Вот и все — Дмитрий Смирнов («Белые Крылья»)
05. Сегодня — Александр Чернецкий («Разные Люди»)
06. Снова Дождь — Сергей «Чиж» Чиграков («Чиж & Co»)
07. Безысходные песни — По.Ст
08. Мы жили так вместе — Виктор Джалилов («Одинокий Лётчик»)
09. Колыбельная Янке — Живот
10. Двенадцать — Ботаника
11. Мой день — Игорь Бычков («Алоэ»)
12. Здравствуй, Сестра — Евгений «Кошмар» Варва
13. Вера (Уроки Свободы) — Сергей «Коча» Кочерга
14. Верховина — Чернецкий, Кубышкин-мл., Чиж, Павлов

 ***

альбомы

Александр Кубышкин — В клубе «От винта!» (1994)
Александр Кубышкин — Волк (1995)
Александр Кубышкин — Сказки верховины (1991)

в папке в папке press here: ▄▄▄▄▄▄▄▄▄

***

группа вконтакте: Александр Кубышкин (Куб)

Реклама

2 responses

  1. Руслан Уралов 14.07.2016

    Этот текст я сочинил, находясь в реанимации, осенью 2012 года. Сочинил от больничной скуки, тыкая пальцем в мою первую сенсорную мобилу, и выложил на один из предыдущих моих аккаунтов в ФБ. А после начисто о нём забыл. Сегодня вот вспомнил, нашёл в ЖЖ, перечитал: текст этот показался вполне приемлемым. Так что делюсь снова. Все описанные события происходили на самом деле, разве что какие-то детали я додумал. Все упомянутые люди здравствуют и живут или жили (четверо упомянутых друзей, к сожалению, умерли). Минимум, двое, стали непрошибаемыми ватниками.

    ТИХИЙ УГОЛОК

    Мне рассказывали историю о ленинградце, который прихватил авоську и вышел в домашних тапочках за кефиром. Вернулся он через три года, в руке держал сетку, полную кефирных бутылок, а на вопрос «где ты был?» ответил: «в монастыре одном, в Тибете».

    А вот мой кум Дима однажды утром вышел за хлебом, а пока шёл к ларьку, решил завернуть на кофе, где на свою беду встретил нас с Женькой. Хлеб Дима принёс домой на следующий вечер, побывав заодно в соседнем городе, где мы всю ночь пили самогон «Верховина» и стреляли с балкона из ракетницы.

    Я тоже как-то вышел из дома, безо всякой цели, но в кармане имел 14 советских рублей, что открывало большие возможности удачно провести время. Вскоре я встретил приятеля, который пожаловался мне, что должен в этот день вернуть хозяину две бобины с тогда редчайшими записями «Гражданской обороны». Проблема заключалась в том, что хозяин жил в Харькове, а приятель из-за каких-то нежданных дел попасть туда никак не успевал, поэтому и попросил отвезти бобины меня. Я прикинул, что на дорогу туда и обратно уйдёт десятка, что-то на перемещения по Харькову (метро и автобус — 5 копеек, троллейбус — 4, трамвай — 3), а остального вполне хватит на мороженое, сигареты и пиво. Я успевал на вечерний автобус и согласился побыть курьером этой беспредельной антисоветчины.

    В Харьков я прибыл затемно, хозяина бобин звали Вова Рябовол, его мама накормила нас борщом и сосисками и по всему выходило, что ночевать я останусь у них.

    Вова Рябовол поглядывал на меня с недоверием — я сказал, что мне не очень нравится «ГО», мол, чересчур они политизированы, и Вова всё размышлял — кого ж это он приютил. В какой-то момент он спросил: ну а панк вообще тебе хоть нравится? Я ответил, что слушаю Sex Pistols, например. А в прошлом году имел радость общаться с ленинградской группой «Народное ополчение» и её фронтменом Алексом Оголтелым (это тот чувак, что ходил в футболке с портретом Брежнева и сочинил хит «Брежнев жив»). «Это меняет дело», — сказал Вова, поднял сиденье дивана и извлёк из глубин диванного ящика бутылку портвейна. Надо говорить, как портвейн назывался? Надо? Портвейн «777».

    В три часа ночи мы сидели с Вовой на окне, свесив ноги наружу (этаж, кажется, был пятый), допивали из горлышка третью бутылку и орали на весь район: «Рок-н-ролл жив!».

    Будет лишним говорить, куда мы с Вовой Рябоволом пошли утром, с канистрами и трёхлитровыми банками. Пока мы стояли в очереди, Вова рассказывал о каком-то своём друге, позвонившем в семь утра. Друг этот работал сторожем, выходил из суточного дежурства, но сменщик задерживался до полудня, а накануне к другу в сторожовскую будку нагрянули друзья, и теперь Вова должен что-то с этим делать, потому что у друга нет ни копейки.

    Набрав пива, мы, сперва через дворы, а затем перерытый канавами пустырь, вышли к какой-то локальной промзоне. Возле ворот нас встретил высокий худой и волосатый человек, похожий на… В американском мультике Джерри, удирая от ухоженного домашнего Тома, попадает на задворки, где из мусорных баков вдруг лезут страшные уличные коты. На такого кота и был похож друг Вовы Рябовола, только выглядел он добрым и печальным. Оказалось, что Вова прихватил из дома три поллитровых банки, в них мы и разлили пиво.

    Так я познакомился с Кочей. Вообще-то я хотел рассказать несколько весёлых алкогольных историй, но, кроме них, видимо, надо рассказывать и о Коче, хоть это не самая весёлая история. Но позже, позже.

    Мы выпили по банке пива, и Вова заторопился, забормотал, что нас ещё люди ждут, и у них трубы горят, и чтобы Коча, сдав смену, ехал к ним и обязательно прихватил гитару.

    Дальше всё пошло строго по Майку Науменко (которого Вова объявил своим «братухой ещё по Питеру»): меня привели в престранные гости, где все сидели за накрытым столом и наше пиво этот стол немедленно украсило. Я со всеми перезнакомился, но никого не запомнил. Какой-то похожий на гопника парень хлопнул меня по плечу и воскликнул: «Ну чё, братуха, накатим?». Я ответил ему в тон: «А ты чё за хуй?». Тот обиделся: «Я не хуй, я Рауткин Сергей, музыкант». Я слыхал об одном Рауткине Сергее, музыканте, который играл в группе «Облачный край» и прославился тем, что на фестивальном концерте запустил копьём электрогитару «Урал». Та угодила, кажется, в звуковой монитор, и оба предмета сразу и навсегда перестали функционировать.
    «Так ты тот самый Рауткин?», — спросил я Рауткина и сразу же переадресовал этот вопрос собранию. Меня заверили, что беспокоиться не стоит, это тот самый Рауткин из «Облачного края».

    Тогда я сильно хлопнул того по плечу и воскликнул: «Так, братуха, давай же накатим!».

    И началось.

    Люди приходили и уходили, со стола убирались пустые бутылки, сменяясь полными. Почти все трапезничающие оказались музыкантами из разных харьковских рок-групп, в какой-то момент появился Коча с гитарой, и все приступили к пению. Спели «Всё идёт по плану» и «Пригородный блюз», спели актуальную «Сладкую N» и неактуальную «Безобразную Эльзу», спели «Мою соседку, прожжённую блядь» и «Я покоряю города», тогда же я впервые услышал песню про комиссара, который отвязал жену и коня увёл.

    Несколько раз я честно пытался уехать домой, но меня просили остаться, и я оставался: была надежда успеть на ночной поезд.

    Около часа ночи меня разбудили и мы куда-то поехали на такси, я безуспешно старался не заснуть и засыпал, а проснулся окончательно уже утром, на верхней полке плацкартного купе, и снизу улыбающийся Вова Рябовол протягивал стаканчик с этим ужасным напитком «Верховина». Рядом с ним сидели ещё харьковчане, которых я смутно помнил с вечера накануне, а к столику прислонилась та самая кочина гитара.

    За дверьми тамбура, куда я для начала вышел покурить, мирно проплывали знакомые пейзажи. Видимо, я пригласил Вову и друзей в гости, и мы все едем в наш город, поэтому надо прикинуть — у кого можно занять денег, чтобы кормить и поить ораву. Но тут в моём поле зрения появился вокзал и название станции — Симферополь.

    В купе на столе меня дожидалась ещё одна порция «Верховины», а новые друзья жестами торопили меня от купе проводника. Я выпил и отправился навстречу приключениям. Оказалось, что ночью Вова крикнул: «А слабо вот прямо сейчас в Ялту поехать?». Кто ответил, что не слабо, тот и поехал, ну и меня сонного зачем-то прихватили.

    В Ялте мы обошли все прибрежные пивбары, затем пели на набережной под гитару, и прохожие кидали нам под ноги монетки, дважды нас пыталась задержать милиция, но нам как-то удавалось выкрутиться; с нами была девушка, на спор голышом искупавшаяся в море (дело было в апреле), её фотографировали какие-то иностранцы; в гостинице «Звёздочка» мы представились дублирующим составом «Машины времени» и спели хором какой-то «Поворот», а после друг упоминавшейся девушки исполнил что-то своё, но мы это объявили новой песней Макаревича. Скидку за номер нам не сделали, но продали из-под стойки ящик пива. Ещё через сутки я простился с новыми друзьями в Запорожье, поскольку на попутный поезд билетов не оказалось. Уже дома я обнаружил в кармане аудиокассету с надписью «Тихий уголок» на наклейке, видимо, её подсунул Вова Рябовол, не раз успевший заявить, что является большим поклонником этой группы.

    Там было два альбома — «Жизнь на цепи» и «Клаустромания». Пел тот самый Коча, в сопровождении двух гитар и странного инструмента, напоминавшего то ли виолончель, то ли гудки потусторонних локомотивов. В целом было мрачновато, но кое что мне понравилось.

    Когда я в следующий раз приехал в Харьков, оказалось, что с остальными участниками «Тихого уголка» уже знаком по той самой вечеринке, где обозвал Рауткина «чёзахуем». На гитаре Коче подыгрывал его старый друг Дима Смирнов, человек добрый, ранимый и огромный. Димины габариты характеризует одна история. Когда в Крыму, где мы в июле 89-го жили в палатках на побережье близ посёлка Рыбачье, на нас напали местные гопники, Дима отмахивался бревном, которое держал одной рукой. Позже я снял размеры бревна: высота -180 см (мой рост), толщина — в полтора обхвата обеих моих ладоней. Бревно это мы назвали барабанной палочкой, освободили от сожжения в костре и держали поблизости от Димы на случай повторных нападений. Вообще-то у Димы была собственная группа — «Сутки трое», позже переименованная в «Белые крылья», — но Коче он охотно подыгрывал.

    На инструменте с потусторонним звуком играл Саша Кубышкин или просто Куб (кстати да, Кочу звали Сергеем Кочергой). Инструмент Куба действовал по принципу «расчёска&бумажка» и представлял собой замысловатое сооружение из мембраны, деревянных и эбонитовых колец, прикреплённых к трубе огнетушителя. Трубу Куб любовно покрыл чёрным лаком и то, что получилось назвал «казо».

    Так получилось, что из харьковчан я больше других сдружился именно с Кочей и Кубом. Вскоре наладилось постоянное междугородное сообщение. Они то по очереди, то вместе приезжали ко мне в гости, однажды привезли девушку по имени Марианна, в которую Коча долго, страстно и безнадёжно был влюблён. Марианне же нравился Куб, Кубу сперва нравилась моя подружка Катя, а потом моя новая подружка Лена. В конце концов, я женился на Лене, Куб женился на Марианне, а Коча окончательно разошёлся с женой, но зато у него появилась Катя. Все эти перипетии на фоне внезапно развалившегося СССР высвобождали столько эмоциональной энергии, что даже при помощи алкоголя её утилизировать не получалось, и мы сочиняли песни, друг для друга. Встречаясь, пели. Это называлось «отчётами о проделанной работе «. Песни были о разном, иногда с цитатами из наших бесконечных чайных разговоров, иногда со взаимными подъёбками, но нам всё это нравилось. Коча говорил, что это и есть жизнь в «тихом уголке» — наблюдение за концом света из окна кухни, и чтобы был алкоголь, и чтобы была полная дискография группы «Van Der Graaf Generator». Через какое-то время под мрачноватое очарование «уголка» попал мой приятель Женька, а ещё через какое-то время — харьковчанин по прозвищу Чиж.

    Поскольку Чиж через пару-тройку лет сделался популярным исполнителем рок-н-блюза, расскажу об этом подробнее.

  2. продолжение:

    У Куба был одноклассник, у одноклассника была двухкомнатная квартира, которую тот отдал в безвозмездное пользование друзьям. Однажды там поселился разошедшийся с женой Коча, потом — рассорившийся с родителями Куб (естественно, квартира немедленно была названа «Тихим уголком»). Когда мы с Ленкой туда впервые попали, оказалось, что кроме Кочи с Кубом есть ещё соседи — чета Чиграковых: Сергей и Ольга. Сергей, якобы имея чуть ли не консерваторское образование, приехал играть в харьковской «Группе продлённого дня».

    Итак, мы с Ленкой приехали в гости к Коче и Кубу. Вечером появился Дима Смирнов, так что «Тихий уголок» нарисовался в полном составе.

    Пока доставалось, нарезалось, расставлялось, наливалось у Кочи в комнате, Чиж постоянно курсировал между своей комнатой и кухней, мы его всё время наблюдали через открытую дверь. Куб предложил зазвать человека, а то чего он там бегает. Заодно и познакомимся, добавил Дима.

    Чиж охотно присоединился к нам, сообщив, впрочем, что ненадолго: Оля не одобряет. После обязательных тостов перешли к «отчёту о проделанной работе». Первым делом гитару сунули Чижу, мол, давай-давай. Тот и дал, аж посуда наливочная звякнула, что-то про «перестройка/помойка, бардак/ништяк, водяра/нары». Что-то такое политревущее и никак не вписывавшееся в наш душевный «отопрораб». Затем была вежливая пауза, инструмент перешёл к Коче, тот тихо запел, мы подпели и сразу увидели, что песня Чижу понравилась сразу и чрезвычайно. В общем, момент неодобрения Ольги был отложен, а потом ещё отложен: гитара ходила по кругу, зажгли свечи, выставили бутылки стратегического запаса на завтра. Чиж, задумчивый, ушёл к Оле, а мы продолжили. Говорят, после этих посиделок Чиж навсегда перестал сочинять и исполнять протестный политрок, настолько быстро и глубоко он проникся кочиным уголковым настроением.

    Позже Коча с Чижом сочинили кучу песен, кое что Чиграков спел на официальных альбомах. И песни были довольно весёлые, но надо знать Кочу.

    Новый, 1990-й, год мы с Ленкой встречали в Харькове. Кочи среди гостей (а их в чью-то несчастную квартиру набилось под полсотни) не оказалось. Я позвонил ему и потребовал немедленно появиться, Коча ответил, что в новом году ему исполнится 27 лет, и что в 27 лет умерли Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джимми Хендрикс, и что он тоже умрёт в этом возрасте, поэтому не видит смысла праздновать наступление года его смерти.

    Новый, 1991-й год, мы отмечали у меня дома. Когда пробило 12 ударов и отыграли гимн, я поинтересовался у Кочи, а чего он, собственно, не умер в прошедшем году. Он ответил, что ещё не написал самую лучшую и самую важную песню, но собирается это сделать в наступившем году, после чего умрёт. Так вот, история эта с разнообразными вариациями повторялась ещё 17 раз.

    Коча, сам похожий на уличного кота, котов очень любил. Для него кот был и другом и братом и тёплым комочком под боком. Своим котам Коча посвящал целые песенные циклы. За несколько лет у него сменилось несколько гладкошёрстных дворовых, но всех звали одинаково — Дуся (от Дюссельдорф), и все они одинаково гадили в обувь и на сумки гостей. Когда, например, из Харькова возвращался Женька, по резкому запаху кошачьей мочи в моей прихожей сразу же можно было понять — где Женька побывал.

    Больше других прославился Дуся-1: как-то он пробрался в комнату Чижа и ухитрился обрушить здоровенную и тяжеленную цветочную вазу на концертный синтезатор, который Чижу дали на время поиграть. О, надо было видеть эту драму! Расколотый синтезатор, осколки вазы, мокрые цветы, Чиж со слезами в глазах бормочет что-то вроде «ну вазу я склею, но синтюк же не склеишь, а где я столько бабла возьму», Оля со скорбным лицом молча сидит у двери, а из Кочиной комнаты несётся нечеловеческий визг — Сергей Кочерга наказывает кота Дюссельдорфа Первого. На кухне в голос ржёт Куб, которого ситуация крайне забавляет, как и меня. Вскоре прибыл вызванный по телефону хозяин синтезатора. По размышлении он констатировал несчастный случай, Дуся был прощён, все были прощены. Вроде бы позже Чиж вернул хозяину деньги или даже купил новый синтезатор, как только смог. Что-то такое Куб рассказывал.

    Куб был весьма жизнерадостным человеком. Он таскал меня по всем своим друзьям, однажды затащил к Саше Чернецкому на какой-то их собственный отчёт о проделанной работе, мы пили водку и пели весь день до вечера. Чернецкий сочинял политрок, но в его исполнении, в отличие от Чижа, вся эта протестная антисоветчина звучала очень естественно. В другой раз Куб познакомил со своим одноклассником Сергеем Щелкановцевым по прозвищу Сэр. Тот играл в металлической группе КПП и был очень-очень толстым. Сэр спросил меня, как я насчёт металла? Я ответил, что насчёт металла я не очень, но вот ЭйСиДиСи а Акцепт… Та ты металлист, наш человек, — перебил меня Сэр, после чего мы традиционно из горла распили бутылку традиционного портвейна «777». Кстати, в Харькове этот портвейн продавался в шампанских бутылках ёмкостью 0,8 л.

    Ещё Куб был влюблён в мою невесту Лену и в день свадьбы (а был он у нас свидетелем) честно попытался нас разлучить. Дело было так: свадьба вышла шумной и буйной, была драка (как положено — потом сказали). Из-за драки этой молодые и рассорились, каждый ушёл в свой угол. И тут Куб принялся горячо убеждать меня бросить «весь этот цирк» немедленно и ехать в Харьков. Мы сидели на крыше типовой девятиэтажки с бутылкой вина, смеркалось. Чем убедительнее звучала речь Куба, тем мне яснее становилось: надо идти мириться. Но когда мы спустились вниз, оказалось, что Лена ушла на Днепр. Топиться, — как объявила её приглашённая одногруппница. А Лены и в самом деле нигде не было. Мы с Кубом отправились к речке.

    Что такое левый берег Днепра? Пологий спуск к воде, изрезанный заливчиками и озерцами, заросший плакучими ивами и акациями. Вот в такое место мы с Кубом и попали в кромешной темноте. Кстати, была ночь на Ивана Купала. Где искать утопленниц и как их спасать, мы понятия не имели и просто шли наугад вдоль берега, продираясь через кусты и натыкаясь на деревья. Ни с того ни с сего мы заговорили о Гоголе. Оказалось, что Куб успел начитаться какой-то эзотерики и в синкретическом её свете может сообщить о Николае Васильевиче нечто новое.

    — Я думаю, Гоголь был настоящим визионером- говорил Куб, и голос его уходил куда-то вниз: видимо, он спустился в яму, а я шёл по её краю. — Иначе откуда такая детализация описываемых и якобы фантастических событий, такие подробности, будто это на самом деле происходило.
    — И обрати внимание, как органично в мирах Гоголя сосуществуют язычество и христианство, — продолжал Куб. В этот момент я почувствовал, что мы вошли в воду, и она становится всё глубже. — То есть Гоголь прямо указывал на единство всех религий.

    С этого места мы поплыли, и Куб на какое-то время замолчал. Я не забыл сообщить, что мы были в костюмах? И туфли были. И галстуки.
    — Слушай, а куда мы плывём? — наконец поинтересовался Куб.
    Я ответил, что мы ищем мою жену Лену, которая после ссоры пошла топиться.
    — Кто же так ищет? — возмутился Куб и нырнул под воду. Когда я услышал, как он вынырнул (а ни черта не было видно), я объяснил, что вряд ли бы Лена утопилась, скорее всего она сидит где-нибудь под ивой, жаль в темноте не разобрать — где ива, а где акация. Тут под ногами вновь оказалось дно, видимо, мы переплыли через какой-то заливчик.
    — Так мы едем в Харьков? — спросил Куб, когда мы, возвращаясь, уже дошли до асфальта.

    За этот «Харьков» я отомстил Кубу через несколько лет. Дело в том, что его семейная жизнь сложилась не очень удачно: Марианна оказалась девушкой с характером и стремилась контролировать мужа во всём и всегда, а любые отклонения от заданных ею программ вызывали у неё неконтролируемые вспышки гнева. В общем, постоянные и затяжные скандалы отравляли кубышкинскую жизнь до блевотных искорок. Долгое время он не решался порвать с Марианной из-за дочки, но однажды решился. И тут в Харьков приехал я и вернул блудного мужа в семью. Произошло это так: Коча попросил меня, пока он жарит картошку и открывает солёные огурцы, сходить за банкой самогона к одной нашей общей знакомой (понятия не имею, почему самогон, почему банка, и откуда они там взялись). У знакомой в гостях оказалась Марианна, которая рыдала и жаловалась, что нигде не может найти Куба. А я знал, где Куб прячется и как туда позвонить. И позвонил, заходи, мол, Кубышкин к Лере, давно не виделись, самогону выпьем. Куб пришёл, а я ушёл, со словами «у ребёнка должен быть отец» и самогон прихватил.

    Коча рассказывал, что после того случая Марианна заметно угомонилась, так что я всё правильно сделал.

    Однажды хозяин квартиры-тихого-уголка объявил, что женится и просит освободить занимаемую площадь. Все участники проекта разбежались: Куб вернулся к родителям, Чиж снял жильё в другом районе, а Коча… Коча категорически отказывался возвращаться к себе домой, где жили его жена и дочери, он поступил вот как: на неделю селился у Чижа, а потом ехал гостить ко мне, тоже на неделю, потом возвращался в Харьков к Чижу и так много раз.

    В один из таких приездов Коча рассказал о своих повторяющихся кошмарах. Несколько недель, каждую ночь подряд ему снилось, как он убегает от наряда милиции, возглавляемого каким-то майором. Всё начиналось в полях: грунтовая дорога, железнодорожный переезд, платформа, электричка, движение из головы в хвост поезда, к погоне подключаются контролёры. На полном ходу Коча прыгает из электрички и просыпается. Но всё повторяется следующей ночью. Эти кошмары были настолько яркими и интенсивными, что перепуганный Коча бросил пить. Несколько дней он держался, но как-то не выдержал и принял на ночь грамм триста. И что же? Во сне он увидел давешнего майора, который очень дружелюбно пожимал кочину руку и радостно говорил: ну куда же ты пропал, мы тут тебя ищем, ищем, обыскались совсем, ладно, пошли, нам пора. Коча тут же поинтересовался у снящегося майора, а куда это им надо идти. Майор ответил: как это куда, пора тебе, так что пошли. Коча так испугался этих слов, что побежал, майор погнался за ним. В общем, всё вернулось, и сны повторялись, пока Коча не привык к ним, не превратил в рутину и не перестал считать кошмарами. Лишь тогда прекратились.

    У Куба в то время шла любовь с Марианной, чего Коча ему простить не мог, хотя всё прекрасно понимал и Катя у него была. В общем, Куб приезжал редко. Зато часто звонил и однажды рассказал забавную историю: они с Чижом уселись пьянствовать, но запасами алкоголя не озаботились. Глубокой ночью (а ларьков круглосуточных в том районе не было) они обнаружили, что из всех спиртосодержащих жидкостей в доме есть только одеколон «Корсар». Они поставили флакон на стол и задумались: неужели сейчас они будут пить одеколон, словно какие-то бомжи? Выход предложил Куб. Он сказал, что если «Корсар» переименовать в «Кортасар», то будет рок-н-ролльно и андеграундно. Карандашом они добавили над названием одеколона слог «та» и поставили галочку. Потом выпили. Выпили одеколон. Они выпили флакон одеколона «Корсар». Вдвоём выпили флакон одеколона.

    Я тоже однажды чуть не выпил одеколон, когда ночью позвонил Куб и сказал, что только что умерла новорожденная дочь Чижа. Но, узнав о таком горе, Ленка достала когда-то спрятанную от меня бутылку водки.

    Однажды мы с Женькой, сами того не зная, спровоцировали Кочу на сочинение его самой известной песни — «Дверь в лето». Началось всё в Москве, в аэропорту Шереметьево, откуда мои жена и ребёнок вылетели к бабушке и дедушке. У меня впереди был месяц холостяцкой жизни, а ещё обещание сделать ремонт в квартире. Но для начала я решил по дороге домой завернуть в Харьков, в связи с чем близ Курского вокзала и была куплена бутылка спирта «Royal». Из такой бутылки (если смешивать с водой в пропорции 2 к 3) выходило 4-5 поллитровок довольно крепкого напитка. Его можно было заскрасить чаем и получить «коньяк».

    Когда наутро в Харькове я подходил к Кочиному подъезду, вдруг увидел, как в двери заходит непонятно откуда взявшийся Женька. Оказалось, что Кочу никто не предупреждал, и он сильно удивился дважды: сперва, когда увидел Женьку, а после — меня. Да, мы явно неслучайно собрались у Кочи (он жил тогда в родительской квартире, где только что закончился ремонт), видимо, мы с Женькой были избраны орудием Бога, безмысленным и неведающим, чтобы Коча мог сочинить известный хит.

    Вообще-то у нас с харьковчанами была разная культура употребления алкоголя. Мы практиковали «путешествие весёлого пилигримма»: например, тот же Женька мог начать пить с Климом, потом они шли к Катерине и продолжали там, откуда перемещались к Олегу и Анжеле, а уже оттуда часа в три ночи всей толпой припирались ко мне. Расстояния значения не имели: наш город изрезан системой балок, и если знать тайные тропы, за полчаса-час можно выйти в любой район.

    В Харькове же пили по сценарию «подводная лодка» (с которой никуда не денешься). Это значит, что все собирались в одном месте и никто никуда не уходил, пока алкоголь не кончался. В такой лодке мы и поплыли с Кочей. Всё было хорошо по началу: был отчёт о проделанной работе (оказалось, Женька сочинил новую песню и решил немедленно спеть её Коче, из-за чего и приехал в Харьков), ещё был неслушанный нами альбом группы «Marillion», которому мы с Женькой вняли с должным благоговением, а затем потребовали отмотать и поставить сначала. Это сейчас в любой момент и что угодно можно скачать с торрентов, а любимые рок-группы выкладывают фоточки в стиле «как мы проводим время» на фейсбуке. А тогда пробелы в дискографиях не восполнялись годами: ну вот не было ни у кого и нигде альбома Джона Кейла «Really», например.

    При этом англоязычные песни из магнитофона часто воспринимались как послание из иной реальности. Во всяком случае, в Харькове на старте 90-х. У Чернецкого в одной песне об этом было: описывалась тоскливая жизнь какого-то потерявшего нить жизни горожанина, ему повсюду мерещатся едущие арестовывать его автозаки, он пьёт вино с подругой и «верит только разбитому магу, но, дорогая, мы не в Чикаго». Понятно, что у Сани с «магом» (магнитофоном) могла срифмоваться только бывшая столица алкогольной мафии, а не Лхаса или там Вриндаван.

    Ха! Помню, как я был разочарован переводом текстов ранних Led Zeppelin: и вот это смысловое говно уносило нас к трансцендентальным высотам? Воистину, духовность генерируется невежеством!
    Но вернёмся в Харьков.

    Так вот, поначалу всё было очень хорошо, а потом Коча куда-то вышел (мы решили — в туалет), а потом внезапно разбилось стекло в двери, ведущей в комнату, а потом на пороге появился сам Коча с совершенно безумным взглядом, по руке его стекала кровь.
    — Во! Всём! Виноваты! Вы! — вот, что выкрикнул Коча.

    Дальнейшее описывать не буду (любопытных отсылаю к справочнику по алкогольным психозам), но в итоге нам удалось Кочу и угомонить, и перевязать, и спать уложить. Я обзвонил нескольких друзей. Оказалось, до нас Коча пил уже две недели и все успели побывать у него в собутыльниках. Никто из друзей приехать не захотел. «Он что, спит? — переспросил Куб. — Вот и пусть спит, оставьте ему на утро опохмелиться и уходите». Мы так и сделали, забрали весь алкоголь, оставив лишь полстакана на утро, захлопнули входную дверь и поехали на вокзал. Из вагона мы не могли видеть, как ночью Коча подорвался, схватил большой кухонный нож и побежал искать нас на улицу.

    Коча проснулся утром, кем-то побитый, он лежал на детской площадке в чужом районе. Он пришёл кое-как домой и обнаружил оставленный нами алкоголь. Выпив его, он вдруг ощутил приступ вдохновения и сочинил песню «Дверь в лето» — историю побитого злыми детьми кота, заглянувшего за хайнлайновскую дверь.

    Эта история стала не первым, но уже внятным моим звоночком на тему: с рок-н-роллом надо как-то завязывать. Я ведь не собирался умирать молодым, чего так жаждал Коча.

    Скорее всего, эпоха спирта «Royal» кем-то уже воспета, а кто-то разоблачил преступные схемы, по которым этот сомнительного качества спирт распространялся на обширных территориях только что развалившегося СССР. Приехавший в гости Куб рассказал историю, как Вова Рябовол подложил этому «роялю» свинью. Вова в какой-то момент, очертя голову, кинулся в бизнес и занимался всем подряд. Торговал аудиокассетами МК-60, например. А собирал их из запчастей Коча у себя на дому. Если кто помнит такие белые часовки (по 30 минут сторона), у которых лента выскакивала из направляющих и рвалась, у которых бобышки перекашивались… В общем, ясно, куда направлять лучи добра.

    Куб работал у Вовы курьером и возил по сёлам рации. Дело в том, что Рябовол каким-то образом влез в сельхозавиацию, рации были нужны колхозам для связи с авиаотрядом. Рации часто ломались, Куб возил их на ремонт и обратно. Так вот, селяне знали Вову исключительно по фамилии Рябоволанд.

    А однажды Вова где-то перехватил цистерну спирта (железнодорожную цистерну). Он хотел её перепродать с прибылью, но как-то не задалась продажа: то ли агенты спирта «Royal» напакостили, то ли железнодорожники подвели, не случилось в общем.

    Что сделал Вова? Распорядился, чтобы цистерну загнали в тупик, аккурат за Салтовским жилым массивом и открыл там розничную торговлю по демпинговым ценам. Через несколько дней к Вове пожаловала делегация: юристы, милиционеры, представители нескольких промышленных предприятий. Они потребовали либо прекратить реализацию спирта, либо перегнать цистерну в другой район. Потому что рабочие перестали выходить на работу, и это полбеды. Беда же, когда целые цеха оказывались поголовно пьяными. Не знаю, как Вова договорился с властями, знаю, что продажи спирта «Royal» в том районе резко упали, как и продажи других крепких напитков. А ещё говорили, что под конец реализации Вовиного спирта, деньги за него вообще брать перестали. Мужички уносили его канистрами и вёдрами.
    А Коче и друзьям какое-то время не надо было стоять в очередях: алкоголь неограниченно имелся на полках, бери-не хочу и сколько угодно.

    Харьков до сих пор видится мне пьяным городом. В троллейбусах там пахло свежераспитым портвейном, по салтовским дворам бродили добыватели стеклотары, качаясь от тяжести сумок, там же тебя могли остановить местные, и не для того, чтобы причинить неприятности, а чтобы выпить с тобой. Меня, во всяком случае, останавливали дважды.

    Ну и рок-н-ролл, Харьков был рок-н-ролльным городом. Сейчас как-то всё перемешалось в памяти: был какой-то сплошной поток тусовок, концертов, фестивалей. Мы всё время с кем-то пьянствовали: вот с группой «Опасные соседи», вот с «ДДТ», вот с «Воплями Видоплясова», вот с Янкой Дягилевой… А вот мы уже пьём с какими-то неграми на блюзовом сейшне в общаге ХАИ. Вот я спьяну путаю Лерку с Ленкой и целую её, Лерка не возражает, а рядом находчивый Куб уже целуется с Ленкой, хотя у него есть Марианна. Вот мы с Вайтом (мой однокурссник, играл со мной в одном ансамбле на басу) изображаем на кухне в Уголке You shook me, а из комнаты нам начинает подыгрывать Чиж. Вот мы с Женькой и Кубом орём чижовскую песню, а Коча тащит нас знакомиться «с самим Юрием Наумовым и где-то там рядом ещё «Хронопы» выпивают». Вот я пою уже со сцены, до меня был Куб, а после меня будет Коча. Вот со зверского бодуна по дороге на концерт (а на улице мороз -25°) мы находим чудесный ларёк, в котором пиво не только продают, но и подогревают…

    Ещё при этом мы все ходили на работу, занимались жёнами и детьми и читали книги. Кстати, о том, какими неправдами добывались книги, которыми мы обменивались, возили из города в город, пытались замутить, но всё равно возвращали, можно рассказать несколько отдельных историй. А в ротации были Борхес и Кортасар, Маркес и Лесама Лима, Гессе и Павич. Я до сих пор удивляюсь, как при той интенсивности пьянства мы ухитрялись читать, ещё и понимать читаное. Во всяком случае, чуть не до ругани доходили споры — врезался бы Марсело в платан, если бы взял с собой Лиру, например (у Кочи, кстати, была песня по мотивам — «Киндберг»). В любом случае долго всё это продолжаться не могло.

    На моей памяти Коча записал ещё два магнитоальбома — «Тевтонский вальс» и «За дверью в лето» (Кубышкин, кстати, тоже записал свой альбом, подыгрывал ему Чиж, но об этом как-нибудь в другой раз).

    Так вот. Как по мне, «Тевтонский вальс» Кочино лучшее, потому что лишь там не всё так мрачно. Впрочем, кому интересно — Гугл в помощь, можно найти и тексты, и мр3-файлы и даже послушать их в онлайне. Я же хочу выложить три Кочиных текста, которые, на мой взгляд, исчерпывающе описывают автора и многое объясняют. Во всяком случае, это мои любимые его песни.

    Аутовето (альбом «Клаустромания»)

    Творческий запой:
    Слово и дело,
    Сотворение мира Господом из поллитровки.
    Образы толпой
    Лезут в отверстия тела —
    Возвращение чувств из командировки.
    Мой Город Любви стелется мягкой периной,
    Машет руками, зовущими в сладкую бездну,
    Только дымок мокрой харьковской «Примы» —
    Тонкий намёк на то, что всё это исчезнет…

    Свеча на столе —
    Как много света…
    Господи, пощади мои роговицы!
    В мутном стекле —
    Аутовето:
    Мне не хочется знать, что мой кошмар повторится

    И Город Любви изменит свои очертанья,
    Руки вцепятся в горло мёртвою хваткой,
    И из перин пружинами вылезут зданья,
    Своих неразумных жильцов призывая к порядку…

    Кафель (альбом «Тевтонский вальс»)

    Словно Христос, пешком по воде,
    С риском каждого шага…
    Рядом со мной спасательный бот
    Без парусов и без флага —
    Это моё кафелем выложенное нутро
    Рядом со мной катится, чтобы успеть на метро,
    И на зеркальном шоссе остаётся разметка…

    Время бежит там, под водой,
    Мутным быстрым потоком.
    Шаг не туда — и с головой…
    О, как это жестоко!
    Только моё кафелем выложенное нутро
    Рядом со мной катится, чтобы успеть на метро,
    И на зеркальном шоссе остаётся разметка…

    Мама, прости — я пред тобой
    В вечном долгу погруженья,
    Только представь, как трудно нырять Из моего положенья,
    Если моё кафелем выложенное нутро
    Рядом со мной катится, чтобы успеть на метро,
    И на зеркальном шоссе остаётся разметка…

    Так словно Христос, пешком по воде, Но без нимба и веры,
    Без ничего, кроме следов,
    Сзади написанных серым —
    Это моё кафелем выложенное нутро
    Мимо меня катится, чтобы успеть на метро,
    И на шоссе в никуда остаётся разметка,
    Но это не линия фронта — только разведка…

    Калитка (альбом «Клаустромания»)

    Если найдёшь калитку в заборе моём —
    Ворвись в неё ветром, свернись у ног и послушай:
    Здесь не кричат, здесь Дом Скорби, но это приём
    Выделить шёпот спичек из того, что их глушит.
    Слушаешь или нет? — Думаешь о себе…
    Лечишь сухими губами ожоги кофейных чашек.
    Голос мой глух, как вой ветра в каминной трубе —
    Холодом веет, и ты отодвигаешься дальше
    И дальше… И дальше…

    Сколько же я наврал! Как беден язык у слов!
    Знать словам не дано, что и где наболело.
    А я всё молюсь на них, хоть знаю, что это ложь
    И верить таким, как я — последнее дело…
    Правда, глаза не врут, но разве это глаза?
    Это куски стекла хотят, чтобы их разбили…
    Калитка скрипит на ветру, а я продолжаю сам
    Наш разговор…
    А разве мы говорили?

    Я уже писал о том, как хотелось Коче попасть в Клуб 27, но и каждый год после 27-ми он собирался умереть, и каждый год ничего такого не происходило. Хотя, как-то раз повезли его на операцию, вкололи общий наркоз, и Коча уснул…

    А проснулся от страшного холода в морге. Хирурги очень удивились воскрешению: все признаки свидетельствовали — больной во время операции бесповоротно скончался. А случилось это лет через десять после записи альбома «За дверью в лето», в котором Коча подробно описал не только свою смерть, но и свои похороны.

    Не знаю, откуда в нём была эта уверенность, что он вот-вот умрёт, и, следовательно, бессмысленно что-либо делать. Но в этом состоянии он провёл много лет. Друзья постепенно отдалялись от него: надо было жить, заниматься семьями, зарабатывать и тратить. А Коча оставался в своём «тихом уголке», пил там водку, слушал акустические сольники Хэммилла, перечитывал латиносов и Хайнлайна.

    Самое время рассказать о событии, которое «сопроводило» момент, когда я решил окончательно завязать с «рок-н-роллом», «андеграундом» и «альтернативным образом жизни». Событие было совершенно ординарным, просто я вдруг почувствовал, что всё. В «тихом уголке» мне больше делать нечего.

    Однажды мы с Женькой на сутки задержались в Харькове, из-за… Нет, не смогли бы мы тогда уехать, даже если бы нас выбросили из подводной лодки через торпедные аппараты. Наши жёны, обе не сговариваясь, по телефону обещали нас расстрелять. А ещё у Кочи было много гостей, оставшихся на ночь.

    Утром начала работать моя личная синхронистическая метка: кто-то из проснувшихся гостей схватил томик Булгакова и принялся громко цитировать эпизод с пробуждением Стёпы Лиходеева. Я вспомнил, что Ленка накануне пообещала меня расстрелять. А восставший откуда-то из-за кресла Коча вдруг запел песню «Орлёнок», он сказал, что «Орлёнок» — побудочная песня этого дня. А я вспомнил, что в ней далее по сюжету кого-то ведут на расстрел. В общем, за пивом отправились мы с Женькой. У пивного окошка было пусто. Это было столь неожиданно, что мы замерли в ожидании какого-нибудь подвоха.

    «Да не бойтесь вы, не расстреляю, давайте сюда банки», — крикнула нам из окошка классическая монументальная тётка. Мы взяли литров десять «с собой» и литр «здесь». Пока мы налаживали жизнь, поднимая старые дрожжи, к окошку подошёл местный житель примерно нашего возраста, набрал сумку пива, да и пошёл себе обратно.

    Я огляделся вокруг и обнаружил, что на белой стене ближайшей к нам классической салтовской высотки огромными синими буквами написан адрес — ул. Командарма Корка, такой-то номер.
    — А скажи, Женька, — обратился задушевно я к Женьке, — тебе никогда не было интересно — а кто такой командарм Корк?
    — Действительно, — ответил Женька, — а давай у местных спросим.

    И мы принялись догонять парня, взявшего пива сразу за нами. Я окликнул его и очень вежливо объяснил причину беспокойства. Тот ответил, что всё понял, опустил свою сумку на снег, достал из неё пластиковую бутылку с пивом, протянул Женьке и сказал: «Накати!». Тот накатил. Затем накатить предложили мне, затем и сами накатили, а после начали долгий рассказ о себе. Я узнал, что наш собеседник закончил универ, потом женился, потом родился ребёнок, и денег ему постоянно не хватает, приходится занимать перед зарплатой, но на бухло почему-то всегда находится. По ходу рассказа мы время от времени накатывали.

    Я вдруг понял, что рассказывает он не только о себе, но и обо мне, о Женьке, о том же Кубе, только вместо рок-н-ролла и книг, у него рыбалка и телевизор. И эта типичность меня поразила настолько, что я перебил нового знакомца, спросив, а кто же всё таки такой командарм Корк.
    — Корк? — замялся на мгновение наш пивной собеседник. — Корк? Так его же расстреляли.

    Я поблагодарил его за пиво и информацию, подхватил нашу сумку с пивом и быстро пошёл в сторону Кочиного дома. Женька последовал за мной.

    Я перестал ездить в Харьков, перестал звонить харьковским друзьям, перестал бренчать на гитаре и сочинять песни: нашлись для меня другие захватывающие дела. Коча же ещё несколько раз приезжал к нам, но принимающей стороной был уже Женька. Как раз у Женьки я и видел его в последний раз. У него сильно заплетался язык, и было очень трудно понять — о чём он говорит. Да и был это уже не Коча, а кто-то незнакомый и лишь отдалённо на него похожий. Внезапно почти трезвым голосом Коча объявил, что намерен спеть новую песню. Из кармана он достал сложенный вчетверо листок, развернул и спел с него тем же почти трезвым голосом песню «Я нёс любовь». Потом он окончательно обезумел: что-то говорил, но его никто не понимал, что-то пел, но его никто не слушал. Женька тогда всю ночь не спал: Коча лазил по квартире в поисках водки, скандалил и буянил, до утра он так и не угомонился. От греха подальше Женька отвёз его на вокзал и посадил в харьковский автобус.

    Позже я нашёл у себя листок, с которого Коча спел песню. Там было написано лишь «Я нёс любовь». Откуда Коча взял в тот вечер остальные слова, я даже боюсь догадываться.

    Коча умер во сне в ночь на 12 января 2009 года: наверное, тот майор милиции его всё-таки догнал. Мы с Женькой съездили на похороны, а через пару месяцев участвовали в концерте Кочиной памяти.

    Осталось ещё рассказать о Кубе. Он погиб в августе 2000 года. Работал на стройке, вышел на балкон, плохо закреплённый и рухнувший вместе с Кубом вниз.

    Третий из «Тихого уголка» — Дима Смирнов — жив и здоров. На концерте памяти Кочи мы с ним выпили бутылку грузинского коньяка. И с тех пор не виделись.

    %d0%ba%d1%83%d0%b1-%d1%87%d0%b8%d0%b6-%d0%b8-%d0%ba%d0%be%d1%87%d0%b0-%d0%bd%d0%b0-%d0%bf%d0%be%d1%80%d0%be%d0%b3%d0%b5-%d1%83%d0%b3%d0%be%d0%bb%d0%ba%d0%b0

    Куб, Чиж и Коча на пороге Уголка

    %d0%b4%d0%b8%d0%bc%d0%b0-%d1%81%d0%bc%d0%b8%d1%80%d0%bd%d0%be%d0%b2-%d0%b8-%d0%bf%d0%be%d0%bb%d0%b3%d0%be%d0%bb%d0%be%d0%b2%d1%8b-%d0%ba%d0%be%d1%87%d0%b8

    Дима Смирнов и полголовы Кочи

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s